╚Русская старина╩ 1882, т.33 N1,СС. 11-16, 42
*Авторские орфография (кроме символов ╚ять╩, ╚ер╩, ╚i╩), пунктуация и разрядка сохранены.
 

 Если бы меня спросили: с какого времени начали занимать меня  политические идеи, (разумея в самом широком смысле), то я по совести, хотя бы то было и на предсмертной исповеди, никак бы не мог определить этого времени с точностию, потому что, спрашивая даже сам себя о том, я никогда не мог и для себя самого разрешить этого вопроса. Чтобы понять это, (а понять необходимо для объяснения многих моих действий), приходится войти в некоторые подробности о моем отце и о времени моего детства. К счастию, для подтверждения моего разсказа, имеется такой непрерывный ряд письменных свидетельств и официальных документов, каким обладают конечно очень не многие люди.
 Когда я родился, отец мой был уже генералом и занимал уже важно месте, а личное его значение было, по особенным,. Возлагаемым на него поручениям, еще гораздо выше, чем то значение, которое давало ему место.
 Любимец Суворова, он был одним из самых близких к нему лиц, и это было до такой степени общеизвестным фактом, что секретарь российской академии, известный в свое время Нартов, приглашая отца моего, для получения звания академика, написать ╚поэмы для прославления Суворова, высоким слогом, достойным Ироя╩, прибавлял, что делает это предложение ему ╚по известной всем близости его к Суворову╩. Расположение к нему Суворова выразилось еще особенным образом в том, что известясь о производстве отца моего в генералы, в молодых еще, необычайных для того времени летах, и о назначении его сразу, при этом производстве, начальником войска, посланного на флоте для поддержания разбитого в Голландии Германа, и для возстановления в новом бое чести полка, потерявшаго знамя, Суворов прислал отцу георгиевскую звезду со своего мундира, в полной уверенности, что отец достигнет высших отличий на военном поприще.
 Почти все герои 1812 г. были ратные товарищи моего отца, и всегда посещали его, когда представлялся к тому случай. В Англии сблизился он с графом С.Р.Воронцовым, видевшим в нем не только известнаго военнаго, но  и разумнаго политическаго деятеля, получившаго благодарственные адресы от жителей и письма от высших английских начальников. Император Павел был в высшей степени доволен его действиями и ╚мы все ожидали, разсказывал светлейший князь П.В.Лопухин, когда мы стояли в аванзале, а Ир.Ив. вошел в кабинет императора, что он выдет оттуда осыпанный всевозможными почестями, - с такою похвалою отозвался нам о нем пред тем сам государь; но вышло напротив: Ир.Ив. впал в немилость за то, что не одобрял разрыва с Англией, и еще более за то, что на вопрос о причине поражения Римскаго-Корсакова в Швейцарии, а Германа в Голландии, смело объяснил это тем предпочтением, которое оказывали парадной выправке в сравнении с сущностью военнаго дела╩ (отец мой переводил военные сочинения.) Император вспылил; стал упрекать отца в том, что он ╚партизан Суворова╩, порицатель новых заведенных Павлом порядков и отец мой, вместо ожидаемых всеми наград ему, был за-одно с Цициановым, Ермоловым, Чичаговым, отставлен без суда от службы. Разумеется, он немедленно по воцарении Александра I был опять принят и назначен военным начальником в Астрахани, инспектором всей Кавказской линии, от Каспийскаго торя до Чернаго, начальником астраханскаго казачьяго войска, главным начальником сухопутных и морских сил против Персиан при Перибазаре, и, угрожая Тегерану, отвлек, как сказано в формуляре, главные силы Персиан от Цицианова, и дал последнему возможность покорить разные ханства. Кроме того, отец мой имел многия поручения, не входящия в обычный круг действий военных начальников. Он составил положение, которым и до сих пор управляется калмыцкий народ, и ╚по особому доверию государя╩, как сказано в письме графа Кочубея, (подлинник цел), получил небывалое звание покровителя торговых людей, с правом присутствия везде, где производятся их дела. Отец мой пользовался неограниченным доверием кн. Цицианова, и затем гр. Гудовича, но и при всем этом не избег злой участи вследствие смерти Цицианова, изменнически убитаго бакинским ханом, против коварства котораго отец предостерегал Цицианова. По безусловному доверию Цицианова к справедливости и неуклончивости отца, ему было поручено произвести секретное изследование о злоупотреблениях одного генерала, имевшаго сильных заступников в Петербурге. Следствие был произведено, все документы отосланы к Цицианову, который и отдал этого генерала под суд. Отец мой и забыл уже об этом деле, когда смерть Цицианова напомнила дело отцу самым неожиданным образом:  от него вдруг потребовали в генерал-аудиториат документы по обвинению подсудимаго генерала, и как этих документов у него уже не было, отставили без суда и следствия от службы, за несправедливое якобы обвинение. Разумеется, дело вскоре разъяснилось тем, что все документы были найдены в секретных бумагах покойного Цицианова и отцу немедленно предложили опять вступление на службу, особенно когда граф Гудович, преемник Цицианова, с горячим негодованием отозвался о несправедливости, причиненной отцу; но отставка имела, между тем, и для него, и для всего семейства, невознаградимые уже ничем последствия. Дед мой по матери, к которому отец прибыл из Астрахани со всем семейством, не мог перенести несчастия, постигшаго дочь и высокочтимаго зятя; с ним последовал удар в самый день прибытия нашего, унесший его в могилу; за ним последовала и жена его, наша бабушка; отец впал в жестокую болезнь; мать наша не могла перенести всех этих ударов и впала в злую чахотку, приведшую ее, меньше чем через год, к кончине, в самом цвете лет и полном развитии красоты, как свидетельствует ея портрет.
 Вступив снова в службу ╚генерал-инспектором путей сообщения╩, отец сразу пробрел полное доверие генерал-директора, (как назывался тогда главноуправляющий) которым был принц Георгий Ольденбургский, муж великой княгини Екатерины Павловны, выказывавший глубокое уважение к отцу. Она ежедневно приглашала его к столу, посылала ему получаемые ею книги (нередко очень ценныя с рисунками) и журналы, в числе которых были и все запрещенные для публики; меня и старшую сестру возили во дворец, (главное управление Путей Сообщения было тогда в Твери), что, по случаю вдовства отца, поручалось всегда жене губернского дворянского предводителя , а сам принц очень часте бывал у отца и советывался с ним по делам не только как генерал-директор путей сообщения, но и как генерал-губернатор Тверской, Ярославский и Новгородский, и не многие, конечно, даже и тогда, знали, что представление принца об улучшении способа препровождения ссыльных было внушено ему моим отцом, который, разъезжая безпрестанно, по званию генерал-инспектора, постоянно был свидетелем прежняго варварскаго способа этого препровождения. Можно утвердительно сказать, что не было ни одного принца, ни одного иностранного путешественника, приезжающего в Тверь или проезжавшего через нее, который не посещал бы отца. Когда Наполеон выгнал дом Ольденбургский из Германии, и отец и брат принца проживали в Твери, то они очень полюбили отца и весьма часто долго просиживали у него по вечерам. Почти безвыходно толпились у отца и те инженеры французы, которые были из воспитанников Политехнической школы, присланы Наполеоном, и заняли потом высшие мести по вдеомству путей сообщения, а когда, после войны, пришла в Тверь уланская дивизия, то начальник ея, Дмитрий Васильевич Васильчиков (впоследствии обер-егермейстер) сделался искренним другом отца, а бригадные командиры, кн. Лопухин и кн. Хилков (оба тогда холостые) сделались как бы членами нашего семейства, и даже не держали стола у себя, и это было причиною, что и я, когда потом жил в Петербурге, был принят, как родной, в домах всех Васильчиковых, Лопухина и Хилкова , как считался родным и у Архаровой, и у Остермана, которые даже заставили меня жить у себя по возвращении из похода вокруг света.
 Все это я считал необходимым объяснить, чтобы показать в каком кругу я обращался из детства. К этому надо добавить, что отец, утомленный часто занятиями, заставлял меня читать ему иностранныя газеты, и так убежден был в моей скромности и молчаливости, что из кабинета его, в котором была и его библиотека, и где я обыкновенно занимался никогда не удалял меня даже во время беседы с самыми важными лицами, о самых важных предметах. То же доверие ко мне показывали впоследствии и в знакомых домах, разговаривая при мне о самых щекотливых предметах, не исключая и скандалов, относящихся ко двору и невыгодно влиявших на общественное мнение. Когда случалось, что были посетители, еще меня не знавшие, и поэтому как бы не решавшиеся говорить при мне, то их обыкновенно успокаивали, говоря ╚Он у нас свои и надежный молодой человек; при нем можно все говорить╩. (сс. 11-16)
 <...>
 Я родился в Астрахани в то самое время, когда отец мой был в апогее всеобщего доверия и уважения как со стороны правительства и главнокомандующаго, так и со стороны жителей, и поэтому, (по разсказу мне лично генерал-губернатора Восточной Сибири Броневскаго, бывшаго в то время ординарцем у отца), крестины мои сопровождались особенной торжественностью.<с.16>
 <...>
Однажды Аракчеев, шедший с Батенковым, встретясь со мною при осмотре Михайловского дворца, и виды, что Батенков особенно дружески приветствовал меня, и узнав от него, кто я такой, сказал ему:
╚А я тебе вот что скажу, Гаврило Степаныч: этот Завалишин должно быть или величайший гордец, весь в отца, или либерал!╩<c. 42>

На главную страницу